Творчество
выдающегося югославского писателя Иво Андрича хорошо известно в
России. С середины 40-х гг. в течение полувека на русском языке
неоднократно издавались его повести и рассказы, романы, статьи и
очерки. Его переводили также на украинский и белорусский языки, на
языки народов Прибалтики, Кавказа и Средней Азии. В нашей стране, как
впрочем и во всем мире, Андрич стал едва ли не самым известным
югославским писателем, обретя свою собственную миллионную читательскую
аудиторию.
Конечно, росту популярности Андрича способствовала и Нобелевская
премия по литературе, присуждённая ему осенью 1961 г. В истории
литературы югославских народов такое событие произошло тогда в первый
и пока единственный раз.
Между тем XX век, оказавшийся для народов Югославии столь грозным и
кровавым, дал литературам этой страны плеяду выдающихся творцов,
оригинальных художников, каждый из которых, по нашему глубокому
убеждению, сделал бы честь любой из «больших» литератур мира. В
Словении - Иван Цанкар и Эдвард Коцбек, в Хорватии - Мирослав Крлежа,
собственно в Сербии - Милош Црнянский и Добрица Чосич, в Боснии - Меша
Селимович.
С редкостной силой мысли и художественной проникновенностью они
воссоздавали сложные и трагические периоды в жизни своих народов,
словно бы самим Сатаною осуждённых на взаимную ненависть и
самоистребление, живописали судьбы своих соотечественников в
водоворотах мировой истории.
Но, пожалуй, именно Андрич наиболее полно и глубоко, всей силой своего
художественного таланта выразил ужас и трагизм бытия так называемых
«малых» народов, волею высших сил обречённых быть игрушками, а гораздо
чаще жертвами в мировых исторических катаклизмах.
В наши дни, когда на югославянских землях в руины превращается всё,
что создавалось славянством в течение веков и что стало неотъемлемой
частью мировой культуры, воинам и политикам следовало бы прислушаться
к голосу своих пророков, осуждавших взаимную рознь и кровопролитие,
призывавших к согласию и взаимопониманию. Впрочем, умудрённый
жизненным опытом, Андрич понимал тщетность всех призывов и заклинаний,
как и всех попыток силой слова обратить ожесточившихся властолюбцев на
путь человеколюбия и мира...
Иво Андрич принадлежал к тому поколению югославянской интеллигенции,
на долю которого выпали тяжелейшие испытания в двух мировых войнах,
тюрьмы и лагеря, утрата иллюзий и гибель многих близких друзей.
Воспитанные на идеях славянского единства и национального возрождения,
идеях, которые в годы освободительной борьбы югославских народов
против фашизма получили чеканную формулировку в партизанском лозунге
«Братство - Единство», многие из уцелевших и испытавших все невзгоды
сверстников Андрича на склоне дней стали свидетелями того, как эти
идеи, искажаясь и постепенно утрачивая свой внутренний смысл и
содержание, превращались в свою противоположность, приобретая
националистический, ограниченный, не признающий никаких компромиссов
воинствующий характер. И не случайно именно Андрича можно считать
олицетворением того югославянства, за которое, не колеблясь, отдавали
свои жизни многие его друзья и товарищи разных национальностей и
разных верований.
«Он был великий югослав», - писал в воспоминаниях об Андриче известный
художник Стоян Аралица, и именно так воспринимали его современники,
именно таким, представителем новой Югославии, выглядел он в глазах
читателей всего мира, и по книгам Андрича познававшим эту страну.
Андрич не любил и избегал рассказов о себе и о своих вкусах,
настроениях и взглядах. «Невелика жизнь, чтобы ею и через неё можно
было объяснить всё то, что хорошие писатели рассказывают о людях и
отношениях между людьми. Явления и события, которые писатели
изображают перед нами, общечеловеческие, а не их собственные, потому
что в ином случае мы бы не ощутили их как свои», - писал он,
формулируя один из принципов своей эстетики Тщательно и, на первый
взгляд, с какой-то нарочитой и, может быть сразу даже не вполне
понятной сдержанностью старался он уклониться от встреч с журналистами
и интервьюерами, бежал от многословных рассуждений в газетах и
журналах, предпочитая думать и творить в сосредоточенном одиночестве.
В записных книжках, после его смерти составивших книгу «Знаки вдоль
дороги», есть немало записей разных лет о том, как мучительно трудно,
с какими эмоциональными и психическими «перегрузками» и «перерасходами
энергии», с какими сомнениями давалось ему его творчество и пришедшая
позже всемирная слава. «С тем же жаром и той же болезненной
решимостью, с какой другие хотят быть знаменитыми и славными, я хочу
быть неизвестным и позабытым», - писал он в тетради для себя.
Душевному складу Андрича как писателя вполне отвечали известные слова
Гёте о том, что дело истинного художника - «творить, а не говорить».
Он часто ссылался на них; в разных вариантах и с разными оттенками, но
неизменным подтекстом они звучат и в его записных книжках, в его эссе,
статьях и рецензиях, написанных в разные годы и по различным поводам.
Последовательно утверждал он не менее известную мысль о том, что
«писатели не лучшие судьи своих произведений» и что писатель и с
профессионально-творческой и с нравственно-человеческой точки зрения
наиболее полно и в совершенном соответствии с истиной раскрывается в
своих сочинениях, выстраданных им и выношенных.
«В области искусства ты должен быть подобен моряку на море,
нерасторжимо связан с ним, но весьма сдержан в суждениях и
предсказаниях». Все, о чем может сказать художник, всё, что он
способен сказать, содержится в книгах, которые писателем созданы и
которые - только они! - принадлежат читателю. На большее ни
читатель-современник, ни историк литературы, её хранитель и летописец,
посягать не могут и не должны, считал Андрич.
Этому он посвятил и свою Нобелевскую речь, обобщившую его раздумья.
«Повествователь и его творение не служат ничему, если тем или иным
способом не служат человеку и человечеству», причём слово
«человечество» является здесь почти полным синонимом другого, столь же
ёмкого и всегда столь же наполненного для Андрича глубоким внутренним
смыслом слова - «человечность». О значении писательского слова в жизни
любой страны и ее народа, о великом долге каждого писателя перед
культурой, о взаимослиянности культур, и общечеловеческой, и
национальной, он размышлял на протяжении всей своей более чем
полувековой жизни в литературе. Отсюда его неразрывная связь как
художника со сложным и неизбывно трагическим миром Боснии, страны,
которую он любил всем сердцем, с которой был связан тысячами зримых и
незримых нитей и которую он же называл «страною ненависти и страха». И
Нобелевская премия была присуждена Андричу, как говорилось в
постановлении, «за ту эпическую силу, с какой он раскрыл
гуманистические темы и выразил исторические судьбы своей страны».
Иво (Иван) Андрич родился 9 октября 1892 г. в Травнике. Он рано
потерял отца, и мать, работница на ковровой фабрике в Сараеве,
отправила его к тётке в городок Вишеград, на самой границе между
тогдашними Австро-Венгрией и Сербией. В Вишеграде прошла часть его
детства до поступления в Сараевскую гимназию. В годы учёбы в гимназии
Андрич начал печататься в знаменитом в ту пору журнале «Босанска
вила», где были опубликованы пять его первых стихотворений, которые
вскоре были перепечатаны в вызвавшей тогда шумный успех антологии
«Молодая хорватская лирика» (1914). Он выступал и с рецензиями в
тогдашних загребских и сараевских изданиях. Уже в эти годы его
молодости проявился глубокий и с течением времени обогащавшийся
интерес Андрича к истории Боснии и её народов, истории, в которой он
чувствовал и видел проявление неких общих законов, которыми
определяется на нашей земле и существование отдельных людей и развитие
огромных человеческих коллективов.
В 1911 - 1914 гг. Андрич учился в университетах Загреба, Вены и
Кракова, однако их не закончил. Дело в том, что ещё с гимназических
лет он принадлежал к известной национально-патриотической организации
«Молодая Босния», участники которой осуществили в конце июня 1914 г.
покушение на наследника австро-венгерского престола эрцгерцога
Франца-Фердинанда. Весть об этом застала Андрича в Кракове, и он
немедля выехал в Сплит, где в июле 1914-го был арестован
австро-венгерскими властями как «член революционной молодежной
организации». В камерах австрийских тюрем Андрич читал сочинения С.
Кьеркегора и Н.Г. Чернышевского, «Записки революционера» П.А.
Кропоткина и «Подпольную Россию» С.М. Степняка-Кравчинского,
произведения В. Гюго и Г. Сенкевича, переводил «Балладу Редингской
тюрьмы» О. Уайльда. Формировалось историческое мышление, складывался
литературный вкус, и тогда же рождались фрагменты его
поэтически-медитативной прозы, позже собранные в первых книгах «Ex
Ponto» (1918) и «Тревоги» (1920), выразивших всю гамму душевных и
интеллектуальных исканий и потрясений нового поколения.
В одном из отдаленных сел близ Зеницы Андрич провёл два года ссылки
(1915 - 1917). Это было время его сближения с тамошними
монахами-францисканцами, в течение столетий игравшими важную роль в
развитии культуры и просвещения боснийцев. Среди них, в большинстве
своём местных уроженцев, встречалось немало поэтов, филологов,
историков, учёных, получивших образование в Италии и Венгрии с их
гуманистическими традициями. Многие активно участвовали в
национально-патриотическом движении эпохи.
Здесь и тогда родился замысел замечательного цикла рассказов Андрича о
хорватских «мужиках-монахах», начатого в 30-е гг. и завершенного в
50-е повестью «Проклятый двор». Многие герои этих рассказов (фра Марко
Крнета, фра Серафим Бегич, фра Петар Яранович, «знаменитый часовщик,
оружейник и механик» и др.) имели своих реальных прототипов, а
сюжетные линии восходили к событиям, которые отмечали в своих хрониках
монастырские летописцы (рассказы «В мусафирхане», «Исповедь», «В
темнице», «У котла», «Напасть»).
И спустя годы, живя в европейских столицах, Андрич настойчиво и
последовательно продолжал работу над источниками по истории Боснии во
французских, австрийских, итальянских архивах и книгохранилищах. Все
эти материалы послужили в дальнейшем основой для создания
художественной летописи Боснии - романов «Травницкая хроника» и «Мост
на Дрине».
Отбыв ссылку, зимой 1917 года Андрич перебрался в Загреб и здесь
выступил, в частности, одним из инициаторов и редакторов журнала «Книжевни
юг», объединившего новое поколение хорватских, боснийских, сербских
прозаиков и поэтов. Сам Андрич напечатал здесь более сорока рецензий и
заметок о Гейне, Гамсуне, Уайльде, Уитмене, Безруче (трех последних он
переводил); в 20-е гг. - о Д'Аннунцио, Маринетти, Ремарке, М. Горьком.
К творчеству последнего, кстати сказать, Андрич возвращался
неоднократно в разные годы: он откликался на его книги конца 1910-х -
начала 1920-х гг., писал о его творчестве в целом и своём его
восприятии в годы 1940-е. После второй мировой войны Андрич был одним
из редакторов собрания сочинений М. Горького, выходившего в Югославии.
Осенью 1919 года Андрич переехал в Белград и отныне именно с этим
городом связаны его жизнь и творчество. Здесь же, год спустя, началась
и его дипломатическая карьера. В мае 1924 года, уже во время службы в
Австрии, Андрич «с отличным успехом» защитил в университете Граца
написанную по-немецки докторскую диссертацию «Развитие духовной жизни
в Боснии под влиянием турецкого правления», своеобразное
художественно-историческое исследование, отразившее некоторые
характерные особенности его писательской манеры.
К 1941 году Андрич уже крупный югославский дипломат, за плечами
которого служба в Ватикане, Румынии, Австрии, Франции, Испании,
Бельгии, Швейцарии, в учреждениях Лиги Наций, и который занимал
высокие должности в аппарате МИД. Карьера завершилась назначением в
марте 1939 года чрезвычайным министром и полномочным посланником в
посольство Югославии в Берлине. К этому времени он уже избран
действительным членом Сербской королевской академии наук и искусств, а
его рассказы из первых трех книг (1924, 1931, 1936) и стихи переведены
на несколько европейских языков.
Два года службы в Германии были едва ли не самым тяжелым периодом в
жизни Андрича. Отголоски этих настроений ощущаются всё в тех же
записях «для себя» («Знаки вдоль дороги»), которые он делал в течение
1939 - 1941 гг. Внешнеполитические события тёх лет хорошо известны,
известно и то, что реакция на них в разных странах была далеко не
однозначной. Югославскому посланнику по делам службы приходилось
сравнительно часто встречаться и с Гитлером и с другими руководителями
фашистской Германии. Однако и немцы и собственное правительство
постепенно «отодвигали» его, по-видимому, прекрасно понимая
антифашистскую (настолько это было возможно в его положении) позицию
Андрича. Его не приглашали порой даже на те межгосударственные
встречи, на которых он обязан был присутствовать по долгу службы.
Тайные эмиссары некоторых профашистски настроенных югославских
министров, приезжавшие в Германию, по существу сводили на нет все
усилия официальной дипломатии, старавшейся лавировать, дабы хоть в
какой-то мере обезопасить Югославию от агрессии.
И тем не менее Андрич не сдавался. Последовательно и твердо вместе со
своими сотрудниками он настаивал на выполнении Германией торговых
обязательств перед Югославией. Эти его действия остались без
результата. В октябре 1939 года он выступил перед Герингом и Франком в
защиту арестованных нацистами профессоров и преподавателей
Ягеллонского университета, которым угрожали Дахау и Заксенхаузен.
Андрич помог выбраться из оккупированной Польши своим коллегам,
югославским дипломатам, задержанным германскими властями.
Андрич находился в Берлине, когда город подвергался налётам английской
авиации в сентябре - октябре 1940 г., и об этом сохранились записи в
его архиве. Его очень тревожила антисоветская позиция руководителей
тогдашней Югославии, и летом 1940 г. он, по-видимому, играл важную
роль в наметившемся некотором сближении между Югославией и СССР.
6 апреля 1941 г., в тот день, когда столица Югославии подверглась
внезапному бомбовому удару германской авиации, Андрич вместе с
персоналом югославского посольства покинул Берлин. В Констанце - на
швейцарской границе - и затем в курортном местечке Бад-Шахен (после
войны в местном отеле проводится ежегодная встреча лауреатов
Нобелевской премии по литературе) всю группу немцы задержали, несмотря
на протесты посланника Андрича. Ему самому в порядке исключения было
предложено на выбор: остаться в Германии, поселиться в Швейцарии или
перебраться в любую нейтральную страну. Он сделал свой выбор и 1 июня
вместе с коллегами вернулся в Белград, «застав город в развалинах, а
народ в тяжком смятении и всяческих страданиях», как напишет он позже
в одном из своих рассказов.
Годы второй мировой войны и освободительной борьбы югославских народов
он провел в Белграде. Отвергнув сотрудничество с завоевателями и их
пособниками, запретив переиздавать свои книги и отказавшись от
предложенной пенсии, он жил почти в полной изоляции в скромной
квартирке на одной из привокзальных улиц Белграда, где пережил все
бомбардировки и обстрелы этого города, особенно интенсивные возле
железнодорожного узла.
«Удалившись от всякой общественной деятельности, я провел четыре года
немецкой оккупации, - писал Андрич в 1955 г. французскому коллеге
Клоду Авлину, автору предисловия к переводу «Травницкой хроники» в
Париже. - Кто-то из иностранных журналистов назвал тогда Белград
«самым несчастным городом в Европе». Не знаю, соответствовало ли это
истине, но несчастным он действительно был. И я рад, что провел это
время со своим народом. Для меня это был перелом во многих отношениях.
Я прошел трудную и великую школу. Я спасался трудом».
В эти годы и были написаны им романы «Травницкая хроника», «Мост на
Дрине» и «Барышня», которые переведены на десятки языков и принесли
писателю мировую известность.
Андрич был свидетелем освобождения Белграда в октябре 1944 г. частями
Освободительной армии Югославии и Красной Армии. Сохранились его
военные дневники той поры, на основе которых были написаны очерки и
рассказы. («Зеко», «Кафе «Титаник», «Запертая дверь», «Дедушкин
дневник», «Двадцатое октября в Белграде».)
В послевоенные годы книги Андрича выходили часто в разных странах, его
проза переведена более чем на сорок языков народов мира. И до самой
своей кончины Андрич продолжал работать. Остался неоконченным роман в
новеллах «Омер-паша Латас» - о событиях в Боснии середины XIX века. Не
были завершены «Белградская хроника» и «Сараевская хроника», которым в
соответствии с замыслом предстояло составить грандиозную историческую
трилогию - эпическую панораму жизни Боснии и Сербии минувших столетий.
Сохранились лишь их многочисленные фрагменты, которые являются
одновременно и отдельными самостоятельными рассказами. И он постоянно
пополнял свои дневниковые записи, «сердца горестные заметы», которые
посмертно были изданы в виде книги «Знаки вдоль дороги».
Иво Андрич умер 13 марта 1975 года - признанный, знаменитый художник,
мудрец и мыслитель, наследие которого с годами обретает новое,
пророческое и провидческое, актуальное содержание.
Творческое наследие Иво Андрича велико по объему и разнообразно в
жанровом отношении: от лирической поэзии и драматургии молодых лет до
богатой эссеистики зрелой поры и полнокровных, с эпической основой и
глубокими психологическими характеристиками реалистических романов,
часть которых осталась незавершенной. Однако главными в его творчестве
жанрами оставались рассказ и повесть, и именно они доставили ему
сперва национальное, а затем и европейское признание. И даже все три
его осуществившихся историко-философских романа, при всей их
неравнозначности, одни в большей, другие в меньшей степени, при
ближайшем рассмотрении оказываются цепью сюжетно более или менее
самостоятельных фрагментов или новелл, словно бы нанизанных на один
стержень и подчиненных одной главной, глобальной теме - Босния и её
народ в испытаниях мировой истории.
А. Романенко, 2000
Иво АНДРИЧ 